— Вы намекаете, что кто-то из персонала…

— Конечно, кого-то она уговорила! Ее колют. Некрасивый случай. И подсудный.

— А если прыгнет с четвертого этажа, — врач тычет в окно. — Будет красиво?!

…К двери зама главного плетется по коридору Демидова. Худенькая, бледная, уже несколько увядшая в свои неполных двадцать лет. Глаза бездумные, движения заторможенные.

— Присаживайтесь, мамаша, — встречает ее врач, мучимый жалостью. — Как себя чувствуем?

— Я в порядке…

Речь у нее прерывистая, с паузами, вопросы, даже самые простые, как бы не сразу доходят до сознания, и ответы рождаются не вдруг, ощущается «сдвинутость» психики, отключенность от внешнего мира, причем с оттенком безмятежности.

— А что вы переполошили всех семнадцатого? Не повторялось?

— Нет… Это… Вероятно, нервное…

Больше врачу спрашивать нечего.

— Вот, товарищ приехал, — вздыхает он. — Из милиции.

Демидова медленно переводит взгляд на Куркова.

— Догадываетесь, почему я к вам?

Она старается сосредоточиться.

— Вероятно… про мужа… Знаю, погиб.

— Нет, я про наркотики.

Курков ожидал реакции, но женщина только поежилась и уставилась в пол.

— Передач вам не носят, как же вы устраиваетесь?

Молчание.

Курков приглушает напор в тоне.

— Мы вас беспокоим только как свидетельницу. Понимаете? Но прошу ответить.

— Я не знаю… о чем вы…

Такая внешне беззащитная, податливая, а неизвестно, как подступиться. Чем ее пронять?

— А почему ребенка не приносят — тоже не знаете?

— Карантин… Он пока… на искусственном питании, — вяло складывает она слова.

— Владимир Иванович! — понуждает Курков высказаться врача.

— Не хотели тревожить мамашу.

— На самом же деле?