Коваль отмечает ногтем на схеме один из кружков:

— Кто-то новый?

— Зловредный старикашка. Под восемьдесят, а все хорохорится.

— Не трогай. При его занятиях дожить до восьмидесяти — уже достаточно уважения, — укоряет он Хомутову.

Звонит телефон на отдельном столике.

— Я подойду, — говорит она.

Имитирует нервный телефонный разговор:

— Да… Когда?.. А-а, понятно… Хорошо.

И оборачивается к Снегиреву:

— Недоразумение у тебя на доставке.

— Что именно?

— Зачем я буду, Матвей… Сам разбирайся, сам объяснишь Олег Иванычу. Ребята тебя подбросят.

По лицу Снегирева струится некая рябь, отражающая внутреннее сомнение. В памяти всплывает визит на Петровку, который он утаил. Может, об этом узнала Хомутова? Однако Хомутова держится естественно. Коваль невозмутимо изучает ее схему.

— Я не прощаюсь? — нерешительно говорит Снегирев.

— Конечно, возвращайся скорей, — улыбается Хомутова.

Секунду-другую он еще медлит, затем стремительно выходит.

— Привыкаешь к человеку, — говорит Коваль. — Мне его будет не хватать.

Ледяным холодом повеяло за столом, когда присутствующие поняли смысл его слов. Снегирев был одним из них. Его судьба, решенная Ковалем столь мгновенно и единовластно, могла стать — или может стать — судьбой любого. Они ждут объяснений, Коваль их дает:

— К вашему сведению, на обратном пути я проинспектировал Хабаровскую трассу. Знал выгоны и места, где ехали верблюды. Двое оказались без напарников. Третий с напарником, но они всю дорогу пили водку! Можно так возить товар?

— Олег Иваныч, нельзя! — восклицает Коля. — Но с Матвеем поговорить бы, что ли… нельзя же…